|
Галина Белоцерковская
С академиком Андреем Ивановичем Воробьевым, директором Гематологического научного центра Российской Академии Медицинских наук, у меня было несколько встреч. Первая - в МЕОЦе, на вечере, посвященном пятидесятилетию «дела врачей», вторая - в его кабинете. - Если вы хотите вести разговор обо мне, - не получится, - сказал Андрей Иванович, предвосхищая мою просьбу, - я слишком хорошо знаю этого человека, и разговор о нем мне порядком надоел. Обсудить какие-то другие вопросы, - пожалуйста. Я растерялась: план беседы был безжалостно разрушен. - Тогда, может быть, поговорим о вашем Центре, научных проблемах, достижениях? - робко предложила я. - Не думаю, чтобы это было интересно читателям вашей газеты, - снова выбивает у меня почву из-под ног Андрей Иванович и неожиданно широко улыбается. Я вновь попадаю под обаяние этого человека, как тогда, тринадцатого января в общинном центре, где выступление Воробьева и его взгляд на «дело врачей» удивили своей неожиданностью. До сих пор эта тема взвинчивает и заставляет колотиться сердце, потому что события тех страшных дней коснулись меня довольно близко. Моя мама работала в медицинском учреждении, где все служащие еврейской национальности получили огромные, на нескольких страницах анкеты, которые надо было срочно заполнить. Дальше планировалось выселение евреев из Москвы, дабы спасти их от народного гнева. О предполагаемых мерах рассказал маме наш сосед по коммунальной квартире, который работал в Органах. К счастью, грандиозным планам вождя не суждено было сбыться - диктатор ушел в мир иной, не успев достроить бараки в степи и виселицы на Красной площади. То, что происходило зимой пятьдесят третьего года, я всегда рассматривала как следствие махрового антисемитизма, но у Андрея Ивановича иной подход к этому вопросу: - Назвать Сталина антисемитом - все равно, что убийцу обозвать хулиганом. По его указанию была уничтожена грузинская интеллигенция, с насиженных мест выселялись целые народы, а в списках <врачей-отравителей> были и русские. Антисемитизм - разновидность расизма, основная опора режима тирании. Кстати, борьба с антисемитизмом в России, мне кажется, дело русских, а не евреев. - Говорят, до войны не было антисемитизма?! - Это так и было. Во-первых, не следует забывать, что борьба с антисемитизмом была заложена в официальном партийном Уставе в ленинские времена (потом Сталин это убрал). Во-вторых, крупные посты в государстве занимали тогда люди с нерусскими, в том числе еврейскими, фамилиями. Изначально Советский Союз был создан как интернациональное государство. - Что такое Сталин, я понимал с раннего детства, - продолжает Андрей Иванович. (Во время нашей беседы на общие темы проскальзывают все-таки какие-то личные мотивы.) - Родители при мне серьезные вопросы не обсуждали, но как-то я спросил отца: «Папа, Он что - царь?» - имея, вероятно, в виду непомерное возвеличивание вождя. Помню, отец погладил меня по голове и с особой теплотой ответил: «Потом поймешь». Навязчивые слова «гений всех времен и народов», «друг детей», «отец родной» вносили диссонанс во все, что происходило в действительности. Это не так сложно было осознать ребенку, если вокруг все сидели - родители, дяди, тети. Маму и папу забрали в тридцать шестом году. Они были в оппозиции и осуждены по самому суровому пункту 58-й статьи. После ареста родителей мы с сестрой часто жили у бабушки. У нее из четырех сыновей трое погибли - расстрел, война, а один отбывал десять лет в лагерях за религию. Он умер своей смертью, будучи уже архимандритом Троицко-Сергиевой лавры (в миру - Федор Иванович Воробьев). Так вот, в семье бабушки воспитывались вместе - и до сих пор мы больше чем просто двоюродные братья и сестры - дети, в жилах которых течет русская, украинская, еврейская, греческая и цыганская кровь. Теперь к этому добавили немецкую и татарскую - вполне современная семья. Так выглядели и потомки Авраама, которые активно смешивались с моавитянами, ханаанами. Где уж нам быть какими-то националистами! Терпеть не могу убожества подсчета – сколько процентов какой крови у тебя в жилах. Лично у меня - 100% советской – от Октября. С тем и останусь до конца. Рассуждая об антисемитизме, Андрей Иванович говорит, что далек от мысли разбавлять горе евреев горем других народов, которые пострадали в сталинскую эпоху и во времена фашизма. - Я несколько раз был в Израиле, встречался с близкими друзьями, и мне было хорошо с ними. Но меня удивляет, что некоторые израильтяне не понимают трагизма старшего поколения. Есть даже такие, которые высокомерно относятся к евреям, которые якобы покорно шли в Бабий Яр. Они не шли, их гнали так же, как загоняли в газовые камеры. - В чем вы видите причину такого непонимания? - Думаю, в растлевающем влиянии купленного крупным капиталом телевидения, недостатке знаний, воспитания, образования. Но не только в Израиле наблюдается низкий уровень гуманитарного образования (большинство не читали Шолом-Алейхема и не знают, кто такой Фейхтвангер). Последний переворот в России отбросил культуру народа назад - достаточно почитать современные учебники истории. - Нельзя представить себе культурного русского человека, который не читал Бабеля, Ильфа и Петрова, не воспринимает скрипичного концерта Мендельсона, так же как нельзя представить культурного еврея, не знающего Чехова и Мусоргского. Нет эллина, нет иудея - все дети Божьи. Глубоко верю в эти слова евангелия, хотя я - атеист. У Андрея Ивановича четкие пристрастия в литературе: на ночь он может читать Пушкина и Льва Толстого, он равнодушен к Бродскому и Набокову, современную литературу не представляет себе без Паустовского, Виктора Некрасова, Маканина. – «А как можно жить без стихов и песен Галича, Окуджавы, Высоцкого!» - Обо всем этом можно было бы поспорить, но категорически не хватает времени. И снова мы возвращаемся к национальной теме. - Есть люди, которые делят мир на евреев и остальных, польский же поэт Юлиан Тувим делил этот мир на антисемитов и антифашистов. Мало кого не волнует арабо-израильский конфликт. Ведь по-настоящему арабы и евреи генетически очень близки между собой, - об этом говорят даже общие наследственные болезни. Я работал в арабской стране, Кувейте. У меня самое доброе отношение к арабам. И в Израиле их полное отделение от евреев принесет неисчислимые беды именно арабам. Судьба Израиля, как и судьба других стран, - быть многонациональным светским государством. Если читатель представляет себе карту расселения в Израиле евреев и арабов, то разделить их можно только истреблением одних или других. Попробуйте сделать Москву однонациональной! Интересно, что, рассуждая о многонациональных государствах, Андрей Иванович выступает категорически против пропаганды ассимиляции народов, евреев в частности, ибо в каждом народе заложена своя искра Божья, пронесенная через века, которая обогащает мир и светит своему народу. В оценке сегодняшнего дня России Андрей Иванович весьма категоричен: - Положение скверное. Миллиардеры - и сотни тысяч беспризорников. А в республиках гонимым народом сделались русские. Вот русских ругают за алкоголизм. Это бессмысленно. Надо с этим планомерно бороться, и в первую очередь, запретить рекламу вина и пива, которую считаю преступлением. Ставить на стол бутылку водки в Иерусалиме или Ереване - не страшно: могут напиться, но не сопьются. А вот угро-финские народы - сопьются. Поэтому в Финляндии почти сухой закон. Алкоголизм - это генетика. Но самое главное, что надо делать в мире, по мнению Андрея Ивановича, - это изживать систему тирании, ибо есть еще островки, где ее жертвой по-прежнему остаются малые народы. - Несколько слов о вашей газете: я ее часто читаю, но не все принимаю. Прежде всего, я против постоянных попыток доказать, какие евреи хорошие (это унизительно для великого народа), против поисков еврейских корней в каждой замечательной личности - хватит с евреев и Иисуса Христа. Увидев мое замешательство, Андрей Иванович лукаво сказал: «Ну что, провалилась ваша статья?» Не знаю, статья, может, и провалилась, но штрихи к портрету наметились... Надо же было случиться такому совпадению, что в день нашей беседы с Андреем Ивановичем он должен был выступать в прямом эфире российского радио. У академика Воробьева график очень напряженный: в 8 часов 30 минут он уже на работе. Сначала конференция, сразу после нее - консультация в клиническом отделении особо тяжелых больных, затем совещание с коллегами (кроме научных и лечебных, масса организационных вопросов), потом обед, во время которого в тот день он разговаривал со мной, оставив всего несколько минут, чтобы перекусить перед поездкой на радио. Ровно в шесть я включила приемник и услышала теперь уже знакомый голос. Речь шла о фундаментальной науке, использовании ее в медицине, создании новых препаратов: «Сейчас создан, например, российский инсулин, великолепный препарат, но попадет ли он на рынок - неизвестно. У нас хорошо готовят опытные образцы, но дальнейшая их судьба, как всегда, проблематична. Мы привыкли к распределению, а сейчас имеет место распродажа. За фармацевтический рынок идет жестокая борьба, нужна поддержка государства, а ее нет». Потом говорилось о провинциальной медицине, о том, что недопустимо ее существование в том виде, в котором она сейчас находится. Во всех городах и центрах нужно создавать больницы такого же уровня, как в Москве. Обещание «сделать людей здоровыми» Андрей Иванович и его коллеги подкрепляют серьезными мероприятиями: Центр гематологии, например, взял на себя всех московских больных гемофилией, кроме детей раннего возраста, и здесь никому не отказывают в консультации, к чему А. И. Воробьев призывает все медицинские учреждения. Следующая встреча с академиком Воробьевым происходит у меня за чтением его книги «До и после Чернобыля». К этому моменту я познакомилась с работой Центра и основными положениями гематологии как области медицины. Итак, «До и после Чернобыля» - книга, написанная Андреем Ивановичем и Павлом Андреевичем Воробьевыми. «Никогда мы не работали вместе, несмотря на то, что являемся отцом и сыном, - пишет Воробьев-старший, - но всегда и лечение больных, и научные исследования делались нами параллельно, постоянно пересекаясь и дополняя друг друга. А иногда возникали ситуации, когда сын делал эксперименты для отца: так было при лечении Ю. Андропова, когда старшим проводились процедуры очищения крови, а младшим предварительно отрабатывалась тактика их выполнения, бывшая в то время в новинку. «До и после Чернобыля» - рассказ о лучевой болезни, «гостьи на земле», которую никто в прошлом не видел. По своей природе она – «суть травма, то есть прямое повреждение, и зависит от силы лучевого удара: слабый пройдет незамеченным, сильный может убить…». До чернобыльской катастрофы был опыт лечения лейкозов – опухолевых заболеваний кроветворной ткани с поражением костного мозга и единичных больных с острой и хронической лучевой болезнью. В то время в мире еще не были разработаны способы подбора доноров костного мозга и его трансплантации. Этими проблемами занимались в Институте биофизики, где работал тогда Андрей Иванович. То, что случилось в Чернобыле, поставило ученых-медиков перед необходимостью находить новые пути для лечения людей с острым лучевым поражением, а массовый характер катастрофы заставил решать множество медицинских, бытовых и морально-этических задач. Радиационная авария вышла за пределы страны. Чернобыльская трагедия произошла ночью 26 апреля. Первыми о ней заговорили шведы, обнаружившие повышенную радиоактивность. А 1 Мая Андрей Иванович выступал на комиссии Политбюро. Кремль. Большая комната для заседаний. Во главе стола – Председатель Совета Министров Н. И. Рыжков. Андрей Иванович охарактеризовал ситуацию, сказав в заключение о необходимости срочного создания специальной правительственной медицинской комиссии. Ее утвердили тут же. Что же это была за ситуация, в которой невозможно было справиться без вмешательства правительства? Во-первых, в зону аварии надо было вводить медицинские подразделения для оказания помощи жителям, оставшимся на загрязненной территории, во-вторых, эвакуировать десятки тысяч людей, не допустив при этом паники, в-третьих,- организовать лечение получивших большую дозу облучения. Это был первый случай, когда в больницу поступило сразу двести человек с острой лучевой болезнью. Ученые и медики ясно представляли себе, что в самом ближайшем будущем обстановка изменится к худшему. Могло не хватать запаса антибиотиков, необходимого количества компонентов крови для переливания. Двести человек требовали круглосуточного внимания медперсонала, поэтому пришлось присоединять к работе другие учреждения. В нашей стране до последнего времени не принято было знакомить пациентов с ожидаемым прогнозом. Хорошо это или плохо? С одной стороны, нельзя отнимать последней надежды, с другой - человек имеет право знать о себе все. Происходившее было похоже на страшный сон, но, увы, было явью, и в этом кошмаре врачи ежедневно совершали подвиг. - Можно с чистой совестью отметить, - говорит Андрей Иванович, - что в Чернобыльской катастрофе лечебный процесс проходил без сбоев, и впервые в истории это видел весь мир. Из всех моих наград самая дорогая – орден Ленина за Чернобыль. Этот орден действительно за дело. В начале семидесятых годов А. И. Воробьев вместе с коллегами сделали полнометражный фильм об острой лучевой болезни. Его показали руководящему составу Минсредмаша. Пошли первые кадры, довольно страшные. Неожиданно раздалась брань, и министр покинул зал. Потом кричал на организаторов показа, - все это, мол, преувеличение. Тогда лента была секретной. Фильм цел и сейчас. Гриф секретности он давно потерял, и закрадывается мысль: если бы на атомных станциях, на подводных лодках с атомным двигателем эти кадры: видели руководители и командиры, «от мала до велика», Чернобыля могло не быть. В первые дни Чернобыльской катастрофы фильм показали врачам, участникам работы. Прошли годы, но остался ряд вопросов, на которые нет четких и убедительных ответов. Уроки Чернобыля много дали для развития медицины и ничего – для профилактики катастроф. В 1988 году случилось землетрясение в Армении. Действующие лица и исполнители, возглавляющие группу спасения, - почти одни и те же, и среди них Андрей Иванович и Павел Андреевич Воробьевы. В то время еще не было МЧС, не было Центра медицины катастроф, с их опытом срочной помощи на местах. По инициативе А. И. Воробьева группа врачей из Гематологического центра выехала на место аварии. К тому периоду относится разработка Центром нового метода лечения, который позволял избежать ампутации конечностей. До недавнего времени в высших эшелонах власти сохранялось нежелание обнародовать правду. Андрей Иванович категорически против такой позиции: «До сих пор не известно, сколько погибло в Армении, - то ли двадцать тысяч, то ли двести. У нас нет списков погибших ни в одной войне. А в Израиле есть книга, где поименно учтены все погибшие в результате геноцида». В то же время прорыв информационной блокады - явление неоднозначное. Андрей Иванович считает, что во время чернобыльских событий освещение истинного положения дел через экран было недопустимо, ибо «слушателями неизбежно могли быть и сами больные, для которых рассказ об их близкой смерти просто невозможен. В медицине с прогнозами надо быть предельно осторожными...». Вчитываясь в страницы книги А. И. и П. А. Воробьевых, я начинаю понимать, почему Андрей Иванович охотно идет на обсуждение проблем, касающихся жизни человека в России: все, что происходит, и происходило на нашей земле, его глубоко волнует. Подобно тому, как пепел Клааса стучал в сердце Тиля Уленшпигеля, образ беспредельной тирании, жертвой которой оказались самые близкие люди, не дают ему покоя. Мир сталинизма должен исчезнуть с лица земли, но не всем это ясно: - После победы над фашизмом мрак в нашей стране стал еще более густым. Продолжали добивать деревню, громили интеллигенцию. Когда труп диктатора на время положили в мавзолей к Ленину, когда было резко приостановлено позорное для человечества «дело врачей», когда Хрущев начал прогрессивные реформы, казалось, что вот-вот наступит эпоха разумной политической жизни в стране. Но заря либерализма так и не взошла. Правление Брежнева Андрей Иванович оценивает как базу для полного краха страны. Но вот наступает время Горбачева - и на политической арене оказывается А.Д. Сахаров, который с кремлевской трибуны вселяет надежду на поворот истории государства к настоящему демократическому либерализму. Однако путь, на который встала страна в годы правления Горбачева, завершился путчем и «крахом всего того хорошего, что еще осталось от Октябрьской революции». Путч девяносто первого года - дни, когда каждый человек должен был решить, на какой он стороне; семье Воробьевых тоже предстояло сделать выбор. - Мы жили тогда под Москвой, на даче. В семь утра позвонили: «В Москве переворот, вам, Андрей Иванович, лучше пока куда-нибудь скрыться». Незадолго до того в газете была моя статья об опасности переворотов. Было ясно, что переворот, раз его уже начали, наверняка хорошо спланирован, кто нужно, сидит на Лубянке. У нас всегда было так: сначала посадят в тюрьму главных и их помощников, обезвредят охрану, а потом сообщают. Андрей Иванович вспоминает танки в городе, бесконечное «Лебединое озеро» по телевидению. Радиостанция «Эхо Москвы», как и другие, то выходила в эфир, то замолкала, но арестов не было, и по выражению младшего сына Андрея Ивановича, Павла, «все это было похоже на оперетту». Мне те дни совсем оперетту не напоминали, - ни вид танков в переулках центральных улиц, ни закрытые двери телеграфа на улице Горького, у которых стояли солдаты. 20-го августа, после знаменитой конференции, - она запомнилась всем трясущимися руками Янаева, одного из главных путчистов, - корреспондент журнала «Столица» предложил Андрею Ивановичу высказать свое мнение о происходящем. - По телефону я сказал, что думал: «Сейчас случился не переворот, а путч. Развязывается гражданская война, будет много крови, но полученные свободы народ уже не отдаст...». Через день это было опубликовано, но публикация была уже после ареста путчистов. А до подавления путча Андрей Иванович по просьбе сына Павла записал свое выступление для радио «Эхо Москвы», которое было передано на площади перед Белым домом в последнюю ночь несостоявшегося переворота. Трансляцию тут же выключили, но выступление повторила станция «Свобода». Все окончилось благополучно, но ведь была вероятность и другого финала... Две короткие встречи, книга - этого так мало, чтобы сделать хотя бы эскизный портрет человека масштаба академика Воробьева! У меня возникает множество вопросов, на которые хочется получить ответы, а для этого должна состояться еще одна встреча, на которую Андрей Иванович любезно соглашается. В приемной много народу. Андрей Иванович собирается в отпуск, и все спешат к нему со своими особо срочными проблемами. Ждут своей очереди коллеги, больные, которых Андрей Иванович должен сам проконсультировать, совсем молоденькая девочка с желтоватым лицом сидит рядом со своим лечащим врачом. В глазах испуг и в то же время надежда. Не так давно диагноз, связанный с патологией крови, воспринимался как смертный приговор. Мне тоже казалось, что клиническое отделение Центра гематологии - это что-то вроде хосписа. «Вы заблуждаетесь, - сказал мне один из врачей центра. - Медицина идет вперед, и многие наши больные после курса лечения возвращаются к нормальной жизни». Приемная постепенно пустеет. Тихо, вполголоса мы разговариваем с секретарем Воробьева, милейшей Галиной Сергеевной. «Таких людей, как Андрей Иванович, нет, - говорит она. - Когда Андрей Иванович в отпуске, как будто все останавливается. Он и сам не может полностью отключиться от дел, от серьезных больных. Без конца звонит, а когда отдыхает под Москвой, приезжает». В это время в дверях кабинета появляется Андрей Иванович и приглашает меня зайти. Он, как всегда, приветлив, галантен и даже разрешает себя сфотографировать. Мои вопросы, аккуратно записанные на листочке, сами собой куда-то испаряются, - беседа идет совсем в другом русле, и я выхожу раздосадованная на себя, понимая, что больше не смогу злоупотреблять его драгоценным временем. ...Так все-таки, какой же он, академик Воробьев, и смогла ли я нарисовать его портрет? Однозначно скажу - не смогла. Для меня проявились только те черты, которые он пожелал обозначить: ироничный, противоречивый и категоричный в суждениях, трудный собеседник, для которого важно изложить свое мнение, иногда решительно отбросив чужое, и в то же время обаятельный, интеллигентный человек, влюбленный в своих коллег, бесконечно сострадающий больным. Для него самое главное - дело, которому он служит. Служит днем и ночью, ибо спасение людей – понятие круглосуточное. Мне повезло: я соприкоснулась с ЛИЧНОСТЬЮ.
|
